Присяжные утвердительно наклоняют головы.

— Хотел бы я, чтобы обращенный к вам вопрос был сформулирован так: «Пострадали ли супруг и малолетний сын убитой от гнусного поступка Карла Сэндала и продолжатся ли их страдания в дальнейшем?»

Он переводит взгляд с одного лица на другое.

— Да, и страдания их нам даже трудно вообразить. — Слова его сливаются с завораживающим жужжанием ручных вентиляторов. — Но не на эти вопросы призваны вы ответить, в чем вы поклялись. И каждый из вас в глубине души это знает. Что и делает таким трудным ваше положение. Трудным и болезненным. Поставленный перед вами вопрос не решается с помощью эмоций. Чтобы ответить на него, требуется разум, хотя в самом произошедшем нет ничего разумного — оно бессмысленно. В самом деле, преступление Карла Сэндала разумом непостижимо, разумному объяснению не подлежит. И таким оно и останется.

По щекам русоголового сезонника заструились непрошеные слезы.

Слоун поглядел на одного из присяжных — автомеханика из округа Ричмонд, и в ту же секунду что-то подсказало ему, что именно этого человека выберут старшиной.

— Всеми силами души я желал бы уметь предотвращать бессмысленные жестокие преступления недочеловеков, нацеленных на насилие. Всеми силами души я желал бы сделать так, чтобы никто больше не открывал дверей навстречу известию, подобному тому, что получил Брайен Скотт. Всеми силами души я желал бы помешать Карлу Сэндалу сделать то, что он сделал. — Он чувствовал, что установился контакт, чувствовал, что враждебность, с которой поначалу встретила его слова часть присяжных, теперь улетучилась, что теперь они на его стороне. — И, однако, тут мы бессильны. Что мы можем противопоставить этому? Разве только жить в постоянном страхе, забаррикадировав окна и двери, забиться в клетки, подобно зверям, что же еще, что — я вас спрашиваю!?